— Ты ему чаю на ночь дала? — строго спросила бабушка. — С сахаром? Или так и отправила?

— Ты ведь знаешь, — ответила мама, поправляя сползшее с моего плеча одеяло. — После шести часов мы ему пить не даем. Чего ж спрашиваешь?

Бабушка молча постояла рядом, и я видел сквозь ресницы, как она перебирает темными потрескавшимися от копания в земле пальцами перед ночной рубашки.

— Хоть бы поговорила с ним о чем, — сказала она наконец. — Или ты думаешь, что самое главное — это покормить? О чем он тебя спрашивал, пока ты ему ложку пихала?

— Господи! — Мама перестала меня укутывать и залезла под одеяло. — Иди спать наконец! Очередное словечко придумал. Спрашивал, что такое лепин. Откуда я знаю!

Я вдруг перестал видеть бабушку. Наверное, она села к нам с мамой на кровать, потому что кровать нагнулась и заскрипела.

— Как ты сказала? — спросила бабушка странным и не своим голосом. — Как? Лепин?

— Лепин, лепин, — ответила мама, просовывая левую руку под подушку и подтягивая меня к себе. — А что?

— А ты не помнишь?

Наверное, мама вспомнила, потому что перестала меня обнимать и поднялась на локте.

— Тетя Надя?

— Да, — сказала бабушка. — Тетя Надя. Она же тебе первую коробку пластилина подарила. И учила лепить, тогда, в Караганде… Помнишь, как ты его называла лепином? Зачем ты ребенку про это рассказываешь? Хочешь, чтобы вся улица знала?

Потом они долго говорили шепотом, мама вроде бы оправдывалась в чем-то, я устал слушать и заснул, а проснулся, когда мамы рядом уже не было. Солнце вовсю горело на дощатой стене, пробив себе путь сквозь кружевные занавески. Историю про неизвестную мне тетю Надю, обучавшую когда-то маму обращаться с пластилином, я благополучно забыл и только через несколько лет вспомнил при случайных обстоятельствах.