Наша большая и дружная семья всегда собиралась по праздникам. На Первое мая, на Седьмое ноября, само собой — на Новый год. Происходило это всегда у нас, в большой комнате, под круглым зеркалом в деревянной позолоченной раме, которое отец вывез из капитулировавшей Германии вместе с набором ножей и вилок и никогда на моей памяти не работавшим пылесосом известной фирмы «Мерседес». Я сидел за столом вместе со взрослыми, с нетерпением ожидая, когда отец кивнет в мою сторону и мне можно будет развести несколько капель вина с загадочным названием «Прикумское» в стакане с водой. Отец же, выждав минуту, доставал из буфета бутылку с синей этикеткой и темной жидкостью, придирчиво изучал этикетку, смотрел жидкость на свет, потом ставил бутылку на стол и торжественно провозглашал:

— Коньяк азебирджанский. Четыре звездочки.

Все с пониманием замирали, хотя коньяк, кроме отца и его брата дяди Бори, никто не пил. Мамины кузены предпочитали водку. За столом произносились тосты, рассказывались, с осторожной оглядкой в мою сторону, анекдоты, ближе к концу вечера начинались разговоры о политике. Обычно их заводил дядя Леша, двоюродный брат мамы.

Теперь мне было бы чрезвычайно интересно восстановить хронологическую последовательность этих разговоров. Я думаю, что самые первые мои воспоминания о них относятся примерно к пятьдесят первому — пятьдесят второму годам. Позже разговоры стали более громкими, я впервые услышал фамилию Маленкова. А еще через год-два дядя Леша, белый от водки и ярости, кричал отцу:

— За что мать моя, Надежда Тимофеевна, безвинно погибла? За что? Сколько еще косточек по Караганде разбросано?

Мне сейчас трудно вспомнить, с чего это дядя Леша всегда привязывался к отцу и почему именно отец должен был отвечать за разбросанные по Караганде косточки. Но слово «Караганда» вдруг оживило старую детскую картинку, я вспомнил мамину подушку, странное слово «лепин» и бабушкины слова про тетю Надю, подарившую маме коробку пластилина.